У меня чуткий сон. Где-то скрипнет мебель, или закапает вода из неисправного крана раковины в ванной, проедет за окном автомобиль — я слышу всё. По жизни это скорее мешает мне, потому что просыпаюсь-то я легко, а вот засыпаю — с трудом. Но я всегда просыпаюсь.
Мне снилось что-то невнятное и мутное, как отражение в зеркале, лежащем под водой. Преследовало чувство: на меня смотрят. И во сне это напугало меня настолько, что я задохнулась и проснулась в ужасе, с широко раскрытым ртом, будто собираясь закричать. Передо мной стояла размытая и тёмная фигура, зыбкая тень, и спросонья я дёрнулась назад, двигаясь дальше от края постели, ударилась затылком о стену.
— Мам, — сказала фигура, и только тогда до меня дошло, что это всего лишь моя дочь. Аня. Испугалась чего-то и пришла ко мне.
Я села в кровати, нашаривая выключатель ночника правой рукой и очки — левой. Лоб у меня взмок и чёлка неприятно прилипла к нему, пуговицы пижамной куртки были расстёгнуты до середины груди, а сама куртка сбилась на бок, простыня смялась... Да, у меня проблемы со сном. И у моей шестилетней дочери — тоже.
— Что такое, солныш?
Голос охрип. Прежде чем заговорить, пришлось откашляться и прочистить горло, сглотнуть комок слизистой слюны, но всё равно казалось, что я каркаю, как старуха. Тут я, наконец, нашла очки под лежащей обложкой вверх книжкой и надела их.
— Мама, под кроватью Бабайка. Я боюсь.
Она хмурилась и дула губы, переступала по полу босыми ножками, прижимая к груди игрушку — то ли медведя, то ли льва, а может, слона или кошку. Хоть в очках, хоть без них, а я никогда не могла понять, что это за создание и как мог он додуматься подарить нашей дочери такую дрянь. Но я всегда делала вид, что она мне нравится. Не станешь же настраивать ребёнка против родного отца, каким бы сукиным сыном он (по твоему мнению) ни был. Но этот Бабайка... Ведь это он его придумал. О чём он только думал? Господи, ну о чём и чем он думал вообще?
Я вздохнула и поднялась с кровати, сдёрнула со спинки стула халат и накинула его на плечи. Пошла в детскую, дочь шла следом за мной. Мы обе знали, что будет дальше, это был наш классический ночной ритуал изгнания Бабайки-из-под-кровати. Сейчас мама войдёт в комнату, не зажигая света, подойдёт к кроватке и опустится перед ней на колени, поднимет край простынки и заглянет за него. Аня в это время будет стоять у двери, обнимая своего то ли пса, то ли свинку, то ли чёрт знает кого. Потом мама выпрямится, повернётся к ней и скажет с улыбкой, что никого там нет, и не было, и не будет никогда. И Аня повторит: «Нет, и не было, и не будет никогда». После этого можно уже подниматься на ноги и, ткнувшись губами в подставленный лоб, идти к себе, чтобы попытаться уснуть.
Так всегда бывает. И каждый раз и я заглядываю под кровать с ожиданием, что уж в этот-то раз точно увижу там что-то еще, помимо старого мячика. Но там никогда ничего нет. В этот раз не было тоже.
Я пролежала больше часа, вертясь с боку на бок и вздыхая, гоняя суматошные мысли о работе, о здоровье, о бывшем муже. Насчитала девятьсот пятьдесят семь овец и сдалась, встала, решив выпить чаю. Я злилась на Аню, которая меня разбудила и из-за которой я теперь не высплюсь, злилась на мужа — это он напугал ребёнка Бабайкой, чтобы заставить её послушнее ложиться спать, раздражение соперничало во мне с усталостью, так что чай показался хорошей идеей.
Снова халат на плечи, ноги в тапки, а без очков можно и обойтись в этот раз. Я старалась вести себя как можно тише, чтобы не разбудить дочку снова. Чайник на плиту, свежая вода, огонь побольше, чтобы скорее вскипела вода, пакетик в чашку, ложку сахара, две ложки коньяка.
Ах.
Я обожаю чай. Даже дешевые пакетики, воняющие синтетическими фруктами, все эти «Ягодные миксы» и «Лимонные искры». Никогда не пью кофе, всегда только чай. Привычный химический аромат, ложка тихо звякает, стукнув о край чашки.
Делаю глоток и... просыпаюсь.
Вот я сижу в кухне, в тапках и халате. В ладонях зажата опустевшая чашка, с края её свисает нитка чайного пакетика, а на дне слоем лежит плохо размешанный сахар. Резко пахнет дешевым коньяком.
Я вздохнула. Я прикрыла глаза. Как всегда. Мой обычный ночной ритуал изгнания Бабайки-из-души.
У меня проблемы со сном. Я лунатик.
Не глядя сунув кружку в раковину, я запахнула халат плотнее и прошла в детскую. В дверях гостиной стояла фигура-тень, и в который раз я порадовалась, что во время своих сонных походов не надеваю очки. Стоит прищуриться — тень пропадёт, но щурить глаза я не стала, а вот рассматривать её никогда не было ни малейшего желания. Но я не боюсь её — я привыкла. Да и что плохого может сделать мне эта тень? Я шла в детскую, и тёмная фигура-тень кралась за мной. Сейчас мама войдёт в комнату, не зажигая света, подойдёт к кроватке и опустится перед ней на колени, поднимет край простынки и заглянет за него.
На полу лежит игрушка — то ли мышь, то ли собака, то ли свинка. А может, крокодил. У неё бессмысленная улыбка на морде и пуговичные круглые глаза. Она каждый раз там лежит. Каждую ночь. Каждую ночь я кладу её назад на пустую кроватку, прикрываю одеялом, поправляю несуществующую морщинку на подушке и желаю пустоте доброй ночи.
Тень ребёнка исчезает без следа. И я знаю, что после этого усну очень крепко и спокойно просплю до утра, чтобы следующей ночью снова отгонять страхи от дочери, которая умерла давно уже, умерла маленькой девочкой, оставив нас с мужем, одичавших и одуревших от горя, окончательно разрушать то, что было когда-то семьёй.
Детские страхи долго живут. И оживают в полночь. Но всегда есть мама, которая защитит даже мёртвого своего ребёнка от этих страхов, от Бабайки-из-темноты. И скажет, что Бабайки нет, и не было, и никогда не будет.

@темы: истории